Звезданутый, или Мудышкин на Марсе

Иван Семёнович Мудышкин, который о славе мечтал, известный рейтингист-прозарушник, вдруг очутился на Марсе.

Идет он по красной от изобилия железа почве и ругается: холод собачий, хуже, чем в Антарктиде. А он почему-то в одних трусах.

Вдали страшная гора торчит, самая высокая во всей Солнечной системе, Олимп называется. Эта гора, в общем-то вулкан, в три раза выше земного Эвереста!

Из-за низкой гравитации лёгкость в членах необыкновенная! Однако начинает беспокоить остеопороз. Мудышкин морщится и хочет большего веса, но не выходит.

Мимо пробегает какой-то идиот с криком: «Есть ли жизнь на Марсе?» Приглядевшись, рейтингист различает в странной фигуре своего клона, Владимира Тщеславского. Ему он пишет похваляшки и даже виртуально жмёт руку, а также путешествует на Сахалин.

Воздух на Марсе жутчайший: смесь углекислого газа, азота и аргона. А микрочастицы кислорода наиболее ловкие рейтингисты захватили. Сидят на красной поверхности, слагают бездарные вирши и дышат. Эти микрочастицы они за баллы получают. Чем больше баллов, тем больше кислорода! Здесь понятно, за что бороться.

Вон сидит по-турецки одна плохонькая злая паэтка Артёмка с манией преследования. В воспалённом воображении тётеньки все авторы Прушки её не по-детски преследуют. Мудышкин-то знал, что никому такое добро не нужно, она бы и хотела, да никто не преследует. Подошёл ближе, наклонился и спросил:

— Разрешите вас попреследовать, мадемуазель?

— Тролль!!! — взвизгнула паэтка, отодвигаясь.

— Да это же я, живой классик, танкист, хоккуист, рубаист, многогранный Бузык Хайбун!

И пошёл дальше. Он знал, что у Марса есть два спутника — Фобос и Деймос. Первый переводится как «страх», а второй — «ужас». Куда же направиться?
Долго размышлял Мудышкин, тер лысую голову, но так ничего и не придумал. «Хрен редьки не лучше», — подумал он и вдруг увидел сладкую парочку.

В одном из марсианских каньонов сидели плагиатор Тюлькин и графоманка Клизма. Они играли в «ладушки» и устно «писали» друг другу медовые похваляшки. «Дорогая», «Дорогой», — то и дело раздавалось из каньона. Правда, Тюлькин был, как обычно, пьян в стельку, поэтому не особо различал формы новой подруги, бывшей патриотки. А если бы протрезвел, то обалдел бы точно.

Мудышкин холуйски раскланялся и послал сладкой парочке воздушный поцелуй. Его почему-то послали на три весёлых буквы.

Потом ему встретилась тётенька Гайка с кляпом во рту.

— А вас-то за что? — посочувствовал Семеныч. — Вы ж своя!

Эхо было ему ответом.

Тут налетела пыльная буря, совершенно красного цвета, приподняла живого классика почти до Олимпа и бросила вниз.

Мудышкин летел так долго, что успел спеть: «И на Марсе будут яблони цвести!»

— Иван Семеныч! А, Иван Семеныч! — вдруг услышал он над ухом. — Вы совсем чокнулись или частично? Ночью поёте!

Великий пейсатель открыл глаза: всё та же знакомая психушка, всё те же её обитатели, и тот же весёлый санитар Хоменко со шприцем в руке.