Япона мать

Старик Бузык Хайбун, знатный рейтингист Прушки, решил провести литературную лекцию в своей деревне Малые Херы. Лекция называлась интригующе: «Япона мать», о чём вещала прикнопленная к дверям правления листовка.

Он ангажировал местный деревянный полуразвалившийся клуб и долго ездил на самокате по убитым улицам, тщетно зазывая народ. Народ безмолствовал. Все смотрели на это чудо в трениках с пузырями на коленках и футболке с яркой надписью «Fuck you» с невероятным удивлением. Страшно далеки они были от Японии. Кто пил, не просыхая, кто на огороде трудился. Какая к чёрту лекция?

Будущего лектора ежедневно посылали на три и на четыре буквы. Однако в конце недели малохеровцы заметно подобрели, и вечером горстка самых любопытных собралась в клубешнике.

Старик Хайбун напялил самый хороший костюм — отцовский выходной, напрыскался дедовым «Шипром», захватил с собой тетрадь с подсказками и направился к месту назначения.

В зале с подслеповатым освещением на сломанных стульях сидело человек пять: четыре пенсионерки и бывший пастух Михалыч.

Бузык подошёл к обшарпанному столу, покрытому полувековой паутиной, раскрыл тетрадку с записями, принял позу Ленина на броневичке и произнёс противным тонким голоском:

— Здгавствуйте, товагищи! Сегодня я ознакомлю вас с японской литегатугой.
Вот что такое хайбун?

— Какой такой хуйбун?! — заржал Михалыч. — А хуху не хохо?

— Хайбун — это такая пгозиметгическая литегатурная фогма, сочетающая пгозу и хайку, — не обращая внимания на известного матерщинника, начал Бузык. — изобгетена в Японии.

— Ну и х… с ней! — выкрикнул Михалыч. — Ты нам, Вова, стихи почитай! Японские!

— А хайку, — продолжал оратор, — это составная часть пятистишия танки (пегвые тги стгоки).

— Какие танки, картавый! — крикнула тетя Дуся, — все танки сейчас на СВО, а ты тут вые… ся!

Бузык вздрогнул, втянул голову в плечи, но продолжал:

— Иногда хайку является синонимом хокку. Но обязательно нужно опгеделённое количество слогов. По пять в пегвой и тгетьей стгочках, и семь — во втогой.
А сейчас я про пгосьбе Ивана Михалыча пгочту вам своё.

Он выпрямился во весь свой полутораметровый рост и занудел, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Я выпил кефиг.
Но до утга не усну.
Пгоклятый понос!

Тут раздался громовой смех, тётки чуть не попадали со сломанных стульев, а Михалыч затрясся так, что едва не проглотил вставную челюсть.

— Иди уже, дристун! — кричала, заливаясь смехом, тётя Шура. — Пиши, где там пишешь, а здесь не смеши мои галоши! Тоже мне, япона мать!